?

Log in

No account? Create an account
сноб

Хо-хо! Шорт-лист, господа!

Не прошло и тысячи лет, как говорится) Но мы честно читали все, что вы прислали, и вот.

*Картинка о том, как тяжело нам пришлось*



Итак, у нас есть 15 рассказов, которые вошли в шорт-лист. Под кат вся эта простыня упорно не влезает, так что публиковать рассказы буду в комментариях к этому посту. А вы читайте и выбирайте - голосование в следующем посте.

Comments

Page 1 of 2
<<[1] [2] >>

1. Андрей никогда не прощается с Аней

В телефоне начинает играть музыка, Андрей просыпается – не то, чтобы сразу, но почти, перекатывается на правый бок, – спит всегда он на левом, – нашаривает телефон на полу (дешёвый ковролин, постеленный из экономии пять лет тому), –подносит телефон к близоруким, выключает будильник, до свидания Skye. Мы с тобой увидимся завтра утром, а пока занимайся своими делами, пой себе, где ты там поёшь и ходишь по Sunset Boulevard (или где ты там ходишь). Андрей нашаривает очки, садится, неизвестно от кого прикрывая наготу, которой привык стесняться – вот он уже в очках, сидит на кровати, до свидания, подушка, увидимся вечером, откидывает одеяло, до свидания, одеяло, вечером увидимся, поскучай пока. Андрей ковыляет в ванную, выдавливает разноцветную пасту на разноцветные колгейтовские щетинки, чистит зубы, ставит зубную щётку в стаканчик – матовая металлическая сетка, – до свидания зубная щетка, завтра утром увидимся, залезает в ванну, включает воду, переключает, принимает душ, выключает воду, вода, до свидания, увидимся в офисе, у кулера, не скучай. Андрей одевается. Выходит на кухню, пять с половиной метров.

Андрей наливает воду в чайник, ставит его на подставку, нажимает кнопку, открывает ноутбук, проверяет почту, ничего важного, до свидания, почта, увидимся часа через полтора. Завтракает творогом с рынка, черешней, сыром и хлебом, до свидания, мокрые красные косточки, будущие черешневые деревья. Складывает посуду в мойку, до свидания, тарелка, до свидания, чашка, вечером вас помою, сейчас нет времени, извините, – тарелка и чашка согласно звякают, потом замирают, – что мол, до свидания, все нормально.

До свидания, – говорит Андрей дверному замку, – до свидания, – щелкает на своем языке замок, до вечера, приходи. Андрей сует ключи в задний карман. До свидания, – говорит он, выходя из подъезда, облезлому нестиранному шарпею, которого хозяйка выгуливает вот именно в это время, всегда. До завтра, – Андрей говорит шарпею, – кончай лизаться, собака такая, увидимся завтра, – и да, они увидятся завтра, куда они оба денутся, это же Москва, большой город, размеренный, сытые времена.

Пока Андрей добирается до работы, он успевает сказать до свидания значительному количеству людей и предметов: большинству небольших птиц; паре бездомных кошек; выросшей за какие-то два месяца новостройке; оранжевым молдаванам, которых наняли убирать территорию; нескольким деревьям, – к вечеру молдаване их спилят, с этими надо бы навсегда попрощаться, – в смысле, а вы, Иванов, прощайте, – но как-то не поворачивается язык. Продавщице в киоске с сосисками (она-то как раз никуда не денется). Сосискам на нержавеющей, отдраенной с прошлой ночи жаровне. Водителю маршрутки. Маршрутке.

Работа у Андрея неинтересная, – ну то есть, работа, какая-то, как у всех. Немножко менеджер, немножко продажник, еще немножко пиарщик, зарплата небольшая, но, в общем, нормальная, не домик у моря, а так, – деньги на жизнь.

Re: 1. Андрей никогда не прощается с Аней (продолжение)

Аня, девушка Андрея, звонит ему три,иногда четыре раза в день. Во-первых, удостовериться, что он там, на свой работе, а не с другой девушкой. А во-вторых, - скучает она. Андрей иногда сбрасывает звонки, потому что совещание, а она все равно звонит, пока совещание не кончится, потому что реально ревнует, но Андрей потом ее успокаивает, говорит, что вот, было совещание, решили то-то, такой-то, наверное, бонус может быть и заплатят, хотя начальство ужасно жадное у меня, ты знаешь. Если заплатят, они поедут на какое-нибудь хорошее море там, на Самуи зимой. А если нет - не поедут. Ну или осенью в Турцию.

Андрей Аню ужасно любит, они встретились месяца четыреназад, на кинофестивале. А у него три года вообще никого не было, – в смысле отношения, а не это. Показ был не первый, а третий с половиной, десятый с четвертью, в смысле все уже посмотрели, не то, чтобы там полон зал кинокритиков. И вообще кино корейское, это сейчас не модно, а три года назад было модно, а сейчас, – ну понятно. То есть и кино само по себе было какое-то идиотское, красивое до одури, но идиотское, обычное дело.

Ну и вот с тех пор – в смысле, с тех пор, как они познакомились, – вот с этого вечера, – Андрей не может ей сказать до свидания, или там пока, или до завтра. Она уже на него обижалась, что он с ней не прощается как положено. Ну, в смысле, они пока вдвоем не живут, и вообще у них такие, дистантные довольно отношения, нормальные, ну – Москва, в смысле, 2011 год, все понятно. И вот он никак – ни поцеловать, ни обнять на прощание, как-то вот плохо у него с этим делом. Всё, то есть, остальное, Аню устраивает. Она ему хотя и звонит три раза на дню, но это не потому, что она думает, что он там с другой девушкой или чего. Она по нему скучает просто, – и он ей так отвечает по телефону, что понятно, что он тоже скучает. В смысле: когда встречаешься со своим человеком два раза в неделю, и то пропускаешь раз в месяц эти два раза: родители там, бабушки, семейные торжества.

И вот он всему на свете может сказать до свидания – и говорит, – а ей не может, вот прямо не может, задыхаться начинает, когда с ней прощаться. Такое у него ощущение, что нельзя, ну совсем нельзя, никак невозможно. Такое внутри ощущение, что вот если он это скажет, то сердце его остановится. И сердце остановится, и шарпей денется неизвестно куда, и будильник в телефоне сломается, и горячую воду выключат, – навсегда, скорее всего. Бог с ней, с горячей водой, – он думает, – хотя шарпея жалко, конечно. А просто когда вот она звонит ему, он ей всегда говорит не алло, не привет, а здравствуй, я очень тебя люблю. И перед тем, как положить трубку, никогда не говорит ни пока, ни до вечера, ни тем более до свидания, а всегда я тебя люблю. А она ему отвечает: и я тебя тоже, ужасно. Потому что всё остальное – слишком увидимся, слишком до свидания, слишком до завтра.

Все остальное слишком будильник, слишком тарелка. Слишком чашка, зарплата, Самуи, маршрутка, смерть.

2. Ножик

С тех самых пор, как Рита впервые всадила ножик в лоб одному в синих шортах, убивать вошло у нее в привычку. Не то, чтобы эти события оказались как-то связаны между собой, просто днем, когда идет дождь, все также пахнет облепихой. И еще те шарики - помните - под ногами лопаются. Если в сандалиях на них наступать, твердыми подошвами - звук будет четче.
А когда срываешь «бананчики» желтые с акаций, на пальцах остается тот самый теплый утренний дождь. И нож, маленький, с пластмассовой ручкой, из пыльного гаража - может неловко выскользнуть и попасть кому-то в лоб. Это просто, чтобы вы знали. На будущее.

Конечно, в то утро прибежали его родители. Им позвонили: ваш сын ранен. А у него кровь течет на рубашку, и ему очень больно. Оставаться мужчиной, когда тебе больно – важно, он должен соврать. Соврать, потому что ему нравится эта девочка с неосторожными скользкими пальцами, а ей нравится Мишка. Так всегда бывает, не унывай, парень.
- Не унывай, парень, - говорит ему отец.
- Успокойся, - говорит отец матери, которая на высоких тонах пытается выяснить, кто здесь такой меткий и как вообще может быть так, чтобы люди расхаживали по даче с холодным оружием.

- Задремала в беседке на полчаса буквально, - говорит заведующая дачей. – Жара разморила.

- Московское время: двенадцать ноль-ноль, - говорит радио "Маяк".

- Это хулиганы, - говорит жертва.

Рита улыбается.

Он, тот, который не Мишка, смотрит в ее глаза, и ему ужасно хочется стать меньше, хочется, чтобы она пожалела его. Или хотя бы еще раз ударила ножом, потому что потом она обязательно его поцелует, так показывают в кино, а кино – это жизнь. Так говорит отец Риты, он – кинорежиссер.

Но Рита поворачивается к Мишке, тянет его за рукав и кивает в сторону пирса. Самое время поплавать – солнце в зените. Не Мишка смотрит им вслед, смотрит сквозь руки матери, убирающие челку с его лба, сквозь вату и струйку перекиси, щекочущую кожу, сквозь загорелые пальцы медицинских сестер, полоску пластыря, липкую, как ловушку для мух.
- Ну, мама, - говорит он. – Мне не больно.

Ему и правда уже не больно, и кровь не течет, медсестры исчезают за кустами акации, все возвращаются к полуденной сиесте. Заведующая скрывается в беседке, заросшей вьюном, разворачивает газету. Он слышит, как шуршит бумага, и чувствует масленые разводы типографской краски: когда был совсем маленьким, делал из газет одноразовые лодочки, помнит, как чернели пальцы. Он чувствует Ритин смех и глухой звук падающего на землю ножика. Он плачет.
Вообще, его, кажется, звали Сережей, но я не помню.

Помню, как Мишка уезжал. Вчера они с Ритой были вроде как жених и невеста, а сегодня Мишка говорит так:
- Я вынужден с вами проститься.
Город - это очень далеко: две недели до сентября, полтора часа электричкой, двадцать пять минут на метро от станции площадь Ленина до …
- Где ты будешь жить? – спрашивает Рита.
- На конечной, - отвечает Мишка. – Ты приедешь в гости?
Нет, Рита не приедет. Ей бы спросить его: как же так?

- Это за тобой? – спрашивает она.

Re: 2. Ножик (продолжение)

Да, это за ним – у ворот дачи, серых, потрескавшихся, с красным флагом – стоит большая машина, пыхтит и невкусно пахнет. Машины Рита не любит. Так «скорая» увозила бабушку, Рита стояла в дверях парадной, бабушка обернулась, Рита убежала домой и всю ночь слушала радиолу. Потом рисовала на обоях – какие-то гуашевые горы и реки, совсем как тут, на этой голубой даче.
Из машины выходит мишкин отец – крупный, кудрявый с проседью в львиной гриве. Говорит:
- Ну, ты готов?

Рита отворачивается и начинает считать: цветы, облака, лодки. На ней короткие шорты, и руки мечутся в карманах в глубинах неведомой пустоты.

- Рита, - зовет откуда-то из-за спины Мишка.

Такой привычный и нелепый Мишка в клетчатой рубашке, который становится теперь совсем чужим. Как-то Романыч, один из друзей отца, рассказывал про доктора Игоря Петровича и аспирантку Наденьку, которая бежала от любви. Наденька сбежала от любви недалеко, в столицу, а доктор Игорь Петрович поехал на семинар отоларингологов (это которые с третьим железным глазом), а там Наденька вручила ему раздаточный материал. Это все к тому, говорил Романыч, что людям, которым суждено быть вместе, никакие расстояния не помогут.
А отец тогда еще сказал:
- Ух, ты. Целый сюжет для фильма.
Отец все измеряет фильмами. Если бы он сейчас увидел, как Рита стоит тут, а Мишка подходит из-за спины и руку кладет на плечо, а Рита ее небрежно так сбрасывает, он бы обязательно воскликнул:
- Вот это сцена. Ну-ка, не разнимай. Посмотрим.

Рита поворачивает голову, на лице застыла маска бесконечной обиды и презрения.

- Чего? - спрашивает она и щурится от яркого солнца.

У Мишки в руках мнется как будто серебряная обертка от конфеты, сладкая и яркая фольга. Однажды ее подруга Зойка принесла шоколадный сырок – обычный творог в очень сладком шоколаде - но отчего-то было так вкусно - невероятно, потому что чужой.
Как бы хотелось сейчас такого сырка. - Ну, чего там у тебя? - спрашивает Рита.
- На, вот, - и Мишка переливает серебро ей в ладони.
Что-то холодное по краям и горячее от мишкиных рук: маленький стальной пистолет с настоящим курком на пружинке. Мишка наверняка взял его у бабушки - это называется реквизит. Мишкина бабушка - актриса в театре. Она не варит варенья и не печет блинов, она выводит брови в узкую черную дугу, берет свою лаковую сумочку и шелестит разбросанными по полу страницами монологов.
- Это тебе.
Рита обнимает Мишку целую вечность, а потом отталкивает изо всех сил, так, что он падает на песок, вытягивает руку и упирается дулом в его напряженный лоб.
- Пиф-паф, - говорит она. – Я тебя убила, тебя больше нет.

Мишка садится в машину, водитель давит на газ, и в воздух взлетают черные птицы дизельных паров.
- Дети, пора обедать, - кричит из окна воспитательница.
- Рита, ты посмотри на свои руки! – качает головой заведующая. – Чумазая, как футболист.
- Московское время: двенадцать ноль-ноль, - говорит радио "Маяк".
Пип. Пип. Пиииип.

3. В половине пятого

В половине пятого я перестала понимать, о чём этот фильм. Я смотрела его уже час. Мне было жаль потерянного времени. Я пыталась исправить помехи в моей голове, мешавшие восприятию. На экране Литвинова Рената боролась с судорогами пальцев.
Около пяти я почувствовала прилив тошноты и озноб. Я забралась с ногами на стул, обхватила колени руками и стала раскачиваться, закрыв глаза. Я пела про себя детскую песенку, которую никогда прежде не слышала. Нет. Не я пела. Какая-то маленькая девочка пела во мне очень грустную детскую песенку. Она пела и прыгала на моём пустыре между высохших и огромных стеблей. Она выбивала из меня пыль, топая резиновыми сапогами. Она делала из мёртвой травы перинку, укрывала её платком с головы. На перинку ложилась кукла со свалявшимися волосами. И с волнами озноба, бежавшими по мне, у куклы на лбу выступал пот. Ей 25 лет. Её зовут Ева. Кукла Ева.
Девочка пела очень грустную детскую песенку. Для куклы. И для меня. Я не могла объяснить, откуда я знаю её. Откуда она? Я поняла лишь, что она одинока. Ей некому петь, кроме куклы. Потому она поёт для меня. И во мне.
Я раскачивалась монотонно. Несколько или больше минут, пока не исчезли волны озноба и жара, пока я не перестала петь.
К тому времени, когда я открыла глаза, Литвинова Рената уже справилась с судорогой. Я продолжила смотреть в экран, пытаясь связать последний виденный кадр с нынешними, но так и не смогла. Я просто смотрела на 24 несвязные картинки в секунду и думала: "Интересно, когда Литвинова какает, она тоже делает такие вот жесты руками?"
Около шести я почувствовала беспокойство. Я не могла, как ни пыталась, обнаружить причину его зарождения. Оно собралось в том месте, где, как мне казалось, находится моя душа - в месте схождения нижних рёбер. Сначала там стало посасывать, потом чьи-то челюсти крепко впились и стали меня жевать. Жевать то место, где, как мне казалось, находится моя душа.
И мне стало больно. Больней, чем обычно.
Я вскочила и запрыгала по комнате. Я стала танцевать, как jamiroquai, чтобы отвлечь себя и то, что жевало меня внутри. Я вскорости стала задыхаться, но не почувствовала облегчения. Тогда я вспомнила, что видела недавно фильм, в котором психиатр советовал пациентам кричать, и те вопили изо всей мочи, и им становилось легче.
Но я не смогла закричать так, как кричали они. Я не так была воспитана. Наверное, даже в глухом лесу я не смогла бы так закричать, боясь, что мой крик может кого-то встревожить.
Мне было нужно чем-то заняться, чтобы не чувствовать, как внутри меня кто-то жуёт. Я перемыла всю посуду. Я вымыла пол. Я вымыла всё, что могло быть вымыто. Но боли не отступали. И тайну их появления я не раскрыла.
Всё, что случается, имеет причину. Всё, что случается, имеет причину. Всё, что случается со мной - происходит случайно. Мне просто хочется взять тебя за руку. Память тела не даёт мне этого сделать. Все руки, тянущиеся ко мне - они не те, не твои. Они не ложатся так мягко в мою ладонь. Зачем ты пела мне, девочка? Твоя кукла немного младше меня и она хочет замуж за оловянного. Он романтик и неудачник. У него всё ещё только будет, но так мало есть сейчас. Он не может долго стоять на своей оловянной ноге, его мотает в разные стороны, по тамбурам и перронам, от убежища и до убежища.

Re: 3. В половине пятого (продолжение)

Он самовлюблён и беспощаден, хотя, скорее, он - справедлив. Но когда он поймёт, что искал лишь химеру и упадёт в твои нежные руки, ты совсем состаришься, глупая кукла. Забудь же о нём, посмотри на меня. Я не хуже, только пожёван внутри. А ещё, кукла, он часто бросает дела на середине и так мало довёл до конца. Он даже не смог досмотреть этот фильм. Его увела грустная детская песенка".
Стрелки бежали к 9-ти, когда я поняла причину своих беспокойств. Мне никто не звонил уже несколько дней. Три или больше. Три. Я стала зарываться в свои пески, закрывать щеколды и жалюзи. И ты, тот или та, что внутри меня, в испуге, что больше не выберешься наружу, стал/стала жевать меня...
В девять часов я взяла телефон и набрала. Гудки. Первый - пошёл; второй - пошёл; третий – пошёл.
- Куда вы идёте? Возьмите трубку
- Нет, мы спешим. Нам нужно как можно скорее, неизвестно куда, лишь бы подальше от Вас.
В четверть десятого голос в трубке спросил: "Зачем Вы звоните?"
Я ответила: "Будьте добры, позовите пожалуйста девочку или её куклу."
- Девочка выросла, кукла на свалке. Давно
- Хорошо, тогда позовите взрослую девочку
- Её нет
То, что жевало меня изнутри, кажется, было уже готово меня проглотить. Я спросила: "Где она?" А голос сказал с безразличием: "А я не знаю". И связь прервалась.
Мне захотелось плакать. И я заплакала.

P.S. У меня такое маленькое сердце. Как ты сумела в нём поместиться?

4. Олег огляделся

Олег огляделся. Интересно, зачем нужно было назначать встречу в таком людном месте? Кафе на одной из центральных улиц города было почти заполнено, несмотря на весьма ранний час. Негромкая музыка, приглушенный гул бесед и шелест утренних газет, аромат крепкого кофе. Чернов опаздывал на десять минут.
Олег вновь окинул осторожным взглядом соседние столики, словно выискивая слежку. Какой-то внутренний рефлекс заговорщика, навеянный глупыми фильмами о шпионах и не менее глупыми детективами карманного формата в мягких обложках. Разговор, правда, предстоял совсем не о политике и не о погоде, потому совершенно не хотелось вовлекать в это дело пару лишних ушей.

Чтоб хотя бы выглядеть поспокойнее, Олег принялся в третий раз изучать местное меню.

- Попробуйте латте, говорят, очень неплохой, - сказал незаметно подсевший за столик мужчина.

- А вы что же, сами не пробовали?

- Я пью исключительно чёрный, - с улыбкой сказал мужчина и представился. - Станислав Чернов.

Олег представился в ответ. Станислав конечно же оказался совсем не похож на того круглого лысого человека, что был нарисован в воображении уже давно. Почему-то всех представителей неофициального тёмного бизнеса хочется видеть именно в таком негативном свете. Но Станислав Чернов был прямой противоположностью подобного образа.

Высокий, аккуратный и... ухоженный, что ли, молодой человек. Такие должны играть на бирже, ходить под парусом, заниматься конным спортом и теннисом по выходным, но уж никак не продажей весьма спорного товара.

- Мы будем говорить здесь?

- Нет, здесь мы попьем кофе. А затем, если не возражаете, прокатимся со мной. Латвия, конечно, весьма спокойная для моего бизнеса страна, но не хочется лишнего внимания. Вы, кстати, в курсе стоимости услуг?

Олег кивнул. Проверка клиента. Понятное дело.

- Частично. Впрочем, в средствах я не стеснен. Есть какие-то дополнительные опции? - с лёгкой ухмылкой спросил он.

- Конечно. Проспектов предоставить не смогу, но всю необходимую информацию вы получите. Только учтите, нам нужна будет полная предоплата.

- Это не проблема. Но я надеюсь, вы мне предоставите подробную информацию о том, за что я буду платить? И хотелось бы получить хоть какие-то гарантии взамен.

На Чернова Олег вышел случайно. С подобными покупками дело обстояло намного сложней чем с оружием или наркотиками, слишком уж ограниченным было производство. После нескольких безуспешных попыток раскопать хотя бы толику информации, Олег сдался и почти забыл о своей идее. Но неожиданное знакомство, пара вырванных из контекста фраз, прямой вопрос, и он уже берёт билет до Риги. Идиотское совпадение, почему именно здесь? В этот город не хотелось возвращаться. Уже слишком давно Олег покинул его в поисках спокойствия, которое он сейчас и собирался вернуть, потратив весьма внушительную сумму. Наличными, скорее всего.

Когда они вышли из кафе и сели в машину к Чернову, тот посмотрел на своего пассажира и серьезно спросил:

- Олег, зачем вам это?

- Я хочу обмануть свою память. - так же серьезно ответил Олег.

И это было правдой.

Re: 4. Олег огляделся (продолжение)

Апартаменты Чернова оказались весьма простой но аккуратно обставленной квартирой в старой части города. Никаких кричащих цветов, меблированных излишеств, идиотских фонариков и прочей белиберды, столь популярной у молодых людей, которые по той или иной причине получили возможность обставить свои квартиры по собственному вкусу. Олег мысленно поставил очередной плюсик Станиславу. Повстречай он его немного пораньше, можно было воспитать очень неплохого помощника.

Пока хозяин чем-то шуршал в другой комнате, Олег присел в кресло и закрыл на секунду глаза. Осталось недолго. Глупость и даже, вероятно, слабость... Но он может себе это позволить. Слишком долго он пытался забыть, сломать себя. И вряд ли получится сейчас, но стоит попытаться, даже ради небольшого облегчения. Он его заслужил.

- Можем приступать, - прервал размышления Олега вошедший Станислав. - Уверен, вы достаточно чётко осознаёте, что вы хотите получить, но я всё же посвящу вас в некоторые детали.

- Да, безусловно.

- Начну с общих сведений. Разработка всего, что хотя бы косвенно подпадает под определение "искусственный интеллект", уже давно строго настрого засекречена и спрятана от глаз общественности. Боятся высокие мужи порицания масс, воспитанных на параноидальной фантастике прошлого века. Но разработки, конечно же, никогда не прекращались. И если по началу основным приоритетом было создание этакого идеального солдата, то сейчас вопросы противоборства сверхдержав не стоят столь сильно как прежде. Теперь, когда вновь стали актуальны идеи заселения ближайших планет, людям нужны идеальные первопроходцы.

- Ну солдаты никогда не бывают лишними, - заметил Олег.

- Именно. Так что и Европа, и Америка сильно рассчитывают на био-роботов, репликантов, если угодно, которые будут обладать хотя бы зачатками разума. Большего как раз и не требуется. Толпа выносливых и на всё готовых имбицилов - вот основная задача. Насколько далеко продвинулись за океаном мне не известно, но здесь были достигнуты определённые успехи. На этих словах Чернов протянул Олегу папку. Там лежало несколько фотографий.

- Что это?

- Просмотрите, - с еле заметной улыбкой сказал Станислав.

С некоторым недоумением Олег стал перебирать снимки. Почти обычные фотографии. Мужчина с собакой, девочка, играющая с куклами, женщина с коляской, еще несколько разных людей. Фотографии были _почти_ обычными, "почти" - они напоминали шпионские снимки паппараци, словно фотограф старался не выдать своего присутствия, а потому выбирал скрытные позиции и странные ракурсы.

- Это...? - с сомнением протянул Олег.

- Это _не_ люди, - сказал Чернов, сделав ударение на частице "не".

- Впечатляет, - выдохнул Олег. И хотя он рассчитывал на нечто подобное, до конца всё равно не верилось. - Все они, так сказать, опытные экземпляры. Тесты поведенческих моделей. Это действительно био-роботы, их практически вручную собирают из клонированных органов. Даже патологоанатом не сразу сможет найти разницу. Есть, конечно, и более практичные модели с пластиковым скелетом, искусственной кожей и другими вариациями. Но на люди выпускают только... э.. достоверные варианты.

5. Соня, ну сколько можно?

Соня, ну сколько можно? Сколько можно этих коротких платьев в горошек?
- Соня, ты уже помолилась?
- Соня, как можно слушать этих фашистов?
- Соня, ты уже прочла Шалом-Алейхема?
- Соня, что ты ешь? Это же не кошерно!


- Бабушка, я люблю горошек на себе, а не в себе.
- Ну, сколько можно? Надоело!
- Это ведь Вагнер, Бах! Они не были фашистами. Они не виноваты, что родились немцами, а не евреями.
- Там про любовь, а я с ней ещё не знакома. Не ясно мне, что он там пишет.
- Бабуля, но это очень вкусно!
сейчас уже 2010.
А я – Соня и моя бабушка – Гитл Яковлевна живём в одесской коммуналке. Мне 15 лет, я учусь играть на барабанах, а бабушка думает – на фортепиано. У меня редкие светлые волосы и голубые глаза. В паспорте написано «еврейка», а в Одессе меня считают незаконнорожденной дочерью немца, который жил здесь более четверти века назад. Если бы не графа в паспорте, Тора, которую мне подарила бабушка на моё третье День рождение, бесконечный Шалом-Алейхем на книжных полках, походы в синагогу и зажигание шаббатних свечей, я бы думала, что немка, а так я не думаю, что немка я.

Со мной в одном классе учиться ещё один мальчик – еврей. Я его терпеть не могу. Он часто насыпает в мой рюкзак песок, задирает моё платье и выпивает мой кисель в столовой. Но когда Сеню Жида (это фамилия у него такая, но с ударением на «и») называют «жидом» с ударением не на «и», я иду драться за него. Я вообще не умею драться, но я иду – так как моя бабушка говорит, что именно из-за этого началась война с фашистами – какой то олух назвал еврея – жидом, а никто не заметил, сделали вид, что не заметили. А я не хочу войны. Я жить хочу. На танцы хочу ходить. И духами пользоваться. Каблуки хочу научиться носить. И целоваться, целоваться хочу научиться.

Неделю назад Маша Колорадова принесла в класс анкету. Ну, знаете, такую тетрадь с вопросами: «Твой любимый актёр?», «Твой любимый цвет?», «Кого ты любишь?». Она мне дала заполнить эту анкету, а там был вопрос: «Когда ты первый раз поцеловалась?» Я посмотрела на ответы других девочек - все они написали: «Давно!», «Год назад», «В 12 лет». А я ведь ещё не целовалась. Представляете? Никогда не целовалась и мне так стыдно! Вы даже представить не можете, как мне стыдно.
Знаете, что странно? То, что я не умею готовить борщ, включать стиральную машинку, не знаю английский язык – мне не стыдно. А то, что я ещё не целовалась… Вот за это мне стыдно. Очень. И я, чтобы не опозориться – ответила в анкете: «В 11 лет». А что? Пусть все завидуют. Всё равно никто не узнает правды.

Моя бабушка говорит, что целоваться нужно с тем, с кем ты думаешь, что проживёшь всю жизнь. «Вот, если ты думаешь, что проживёшь всю жизнь с Федькой – целуйся», - говорит мне бабушка. О каком Федьке говорит бабушка - я не знаю. Не знаю я никакого Федьки, но целоваться очень хочу. Как это целоваться?

Перед сном, когда молюсь, я не читаю нудные молитвы, которым научила меня бабушка, я просто говорю с Богом. И прошу его, чтобы я поскорее встретила того, с кем проживу всю жизнь и тогда мне можно будет с ним целоваться. Даже при бабушке.
Бог это хорошо. Даже, если его нет. Но ведь никто не знает наверняка. У кого есть Бог – тот не будет одинок. Если он у тебя есть, значит, тебе есть с кем поговорить. Можно даже представить, что он тебе отвечает.
У меня нет друзей. Есть ребята, с которыми я общаюсь, мы ходим в кино, летом на пляж. Есть подружки, с которыми мы говорим о кремах от прыщей, но настоящего друга нет. Человека, которому я бы могла всё рассказать. Всё это я держу в себе. Не знаю, чего я боюсь, почему держу, почему не рассказываю. Но, пока, у меня есть Бог, всё так и будет. Делёжка с Ним своими тайнами и только с ним.
В нашей коммуналке пять комнат, одна кухня, три плиты, один туалет и старый душ, который часто ломается. Очередь в наш туалет может сравниться лишь с очередью в ларёк за углом с утра, когда привозят свежий хлеб. А ещё мне вечно не везёт – всегда одновременно со мной в туалет хочет кто-то ещё и, если я иду первая, то этот «кто-то» уже через пять минут начинает стучаться в дверь, а если я иду после «кто-то», то после «кто-то» можно задохнуться.

Re: 5. Соня, ну сколько можно? (продолжение)

Моей бабушке 78 лет. Она до сих пор красит губы, носит заколки и покупает кружевные бюстгальтера. Не для мужчин! Для себя. Бабушка говорит, что благодаря лифчикам, она всё ещё чувствует себя женщиной.
Её очень любят мужчины.
Бабушка и сегодня курит – у неё есть мундштук. По вечерам она приходит в парк – играть с мужчинами в преферанс и домино. У неё красивые большие глаза, серые волосы и томный голос. Те, кто её не знают, думают, что в молодости она пела романсы, крутила романы, носила шубы и драгоценности. А я не знаю – правда ли это. Бабушка мне не рассказывает. Она никому ничего не рассказывает. Наверное, её лучший друг тоже Бог.

Бабушка мне всегда говорит: «Даже когда тебе плохо - улыбайся! Пусть лучше тебе завидуют, чем жалеют». Я с бабушкой никогда не говорила о сексе. Мне всегда казалось, что она и слова такого не знает. Но вчера бабушка мне сказала: «Я тебе про секс ничего рассказывать не буду. Вот будет у тебя муж – он всё расскажет и покажет. И даже если тебе к моменту встречи с мужем о сексе всё будет известно, молчи! Молчи и слушай мужа! Хочешь умного мужа – будь дурой».

Мою бабушку считают мудрой, а я не знаю, что сказать. Она всё время забывает, куда положила свои очки и смотрит политические передачи. Одна одесская старуха, видя бабушку, говорит ей в след тихо, но отчего-то всегда получается громко: «Старая проститутка», и знаете, шипит, как змея. Мне всегда хочется подойти и дать в её длинный нос, но бабушка останавливает меня, поворачивается к ней и говорит: «Мусичка, ну я же не виновата, что Лёнечка Утёсов в 56 влюбился в мою попу, а не в твои кости». Старая змея начинает шипеть ещё больше, а мы уходим с гордо поднятыми головами, крутя попами.

На мою бабушку до сих пор смотрят влюблёнными глазами, а я некрасивая. Когда она слышит, что я называю себя некрасивой, то называет меня дурой. «Ну вот, кроме того, что некрасивая, ещё и дура! Целый букет», - отвечаю я. Тогда бабушка берёт меня за руку и ведёт к зеркалу. «Посмотри на мой большой нос», - говорит она. Я смотрю и вижу, что он большой. «Посмотри на мои глаза», - просит она. Я смотрю и вижу, что левый больше правого или правый меньше левого. «Посмотри на губы». Я смотрю и вижу, что они тонкие и в морщинах. Бабушка сажает меня в кресло и начинает улыбаться, потом ходить по комнате. Видели бы вы её походку! Богиня! Она садится на край стула и начинает курить. Её пальцы, шея, непослушные локоны на лице.
О, Боги!
И я не вижу её большого носа, не замечаю разных глаз и тонких губ. Иногда мне кажется, что она не стареет, а просто взрослеет. Красиво взрослеет. «Человек красив снаружи тогда, когда не гниёт внутри», - говорит бабушка. «Ты, как вино – с годами лучше. А я, как мясо – с годами порчусь», - говорю я.

Была осень. Был дождь. Жёлтые листья прилипали к моим ботинкам и не хотели их отпускать. Мне было грустно. Первый раз так грустно. Когда внутри пусто, а из горла вырывается вой. И хочется спрятаться, и хочется, чтобы кто-то обнял, не задавая вопросов. Хочется молчать и выть одновременно. Я пошла к морю.
Пришла. Сняла ботинки и начала ходить по песку. Достала бритву с кармана (я её специально из дома взяла), сняла пальто, подняла рукав блузки из шифона. Вены. Мои зелёные вены. Их так хорошо видно. Я в кино видела, как хорошо бритва по венам плывёт. Как нож по мягкому маслу. Я опустила бритву. Ещё сантиметр и она поплывёт по маслу.
Соседский мальчишка прибежал в наш двор, позвонил в нашу квартиру. Наша светлая комната, бабушка губы красит. «Вы знаете?…Вы видели, что ваша Сонька сделала?» - спросил Димка. «Гитл! Гитл! Ты видела? Ты видела Соньку? А мы тебя предупреждали? Говорили же, что от неё всего можно ожидать» - говорит наша соседка по квартире. Все соседи собрались в нашей комнате, все задавали бабушке одни и те же вопросы, но никто не решался сказать, что произошло. Боялись.
Бабушка встала, подошла к окну и увидела меня. Соню! Свою Соньку! С букетом жёлтых цветов и бритую наголо. Она начала громко смеяться, смогла лишь сказать: «Ну что, может, наконец-то теперь моя Сонечка начнёт носить шапки».

Первый раз такая душащая грусть. Первый раз ушла из дома. С бритвой. Бабушке цветы просто так первый раз. Бритва над моими венами так близко первый раз. Как в кино.
Но я боли боюсь.

6. Люблю свой дом

Люблю свой дом. На днях сделала из пресного теста маленькую его копию. Бессмысленно разрисовала акварелью в разные цвета, и он стал похож на комок неба, молока, деревьев, роз и меда. Теперь я истерически боюсь, чтобы в моей комнате никогда не падали ваза, потолок и дождь, чтобы окна, люди, светильники, встречи и ужина не стекли из пресного дома на паркет.
Мой маленький дом пахнет хлебом. Картинами и хлебоммм ....
Я, заходя в свою квартиру, часто ложусь на пол, омытый чистым одиночеством и представляю, что в тихой строгой комнате этажом выше расставлена мебель со вкусом, прямолинейность углов придает официальности, а клетчатое верблюжье одеяло окутывает в мягкий домашний уют. Там такие красивые шторы ... Думаю, что когда их прислонить к силуэту тела, то получилась бы прекрасное платье, в котором я бы тихонько шуршала по нестертому паркете, утюжа рубашки, неся кофе под звуки старой пластинки, нежно скользя босыми ногами и счастливо падая в ласковые объятия чьей-то джинсовой куртки. Там стены пропитаны светом, там эфирное масло остается от следов, там нимбы у кофейных ложечек, там ангелы прячутся в щелочках с комарами, там ... только пыли много (и так мало круглых прикосновений пальцев).
Я каждый раз выдумываю определенную деталь, правда, иногда забываю, какие кресла стояли прошлого дня и приходится придумать новые. А сегодня заметила еще одну вещь и удивилась – как могла не обнаружить ее раньше, вытирая пыль: тапочки у двери, простые комнатные тапочки. Я люблю их примерять. Нога там теряется, но, тем не менее, они такие близкие и родные, кажется, самые милые среди всех земных и неземных сшитых и еще не существующих тапочек, тапок, тапинок, тапулек.
Иногда думаю, что в комнате этажом выше, на левой стенке от двери висят несколько застывших в черно-белом времени фото (могу часами смотреть на их отражение в бесконечном зеркале). А стол там – квадратный, хотя мне кажется, что он должен быть круглым, чтобы ни один уголок не сделал никому больно (вдруг кто-то будет спешить, в суматохе ища свою куртку).
Если бы умела, непременно вышила на тот стол, большую белонежную скатерть голубыми взглядами милых васильков и багряными устами роскошных маков. Испекла бы оладки с абрикосовым вареньем, которое тоже бы, если бы умела ... Каждый вечер приносила бы на тот стол чашку мятного чая. Смотрела бы как травяная вода отдает свое тепло кому-то и комнате, а взамен впитывает очертания его, ее, смешивая деревянные кресла, пластинки, узоры, травинки.
Только никогда не могу представить, какого же цвета окно. В принципе, я знала, что оно белое (не раз смотрела с улицы), но мысль о том, что оно светло-голубое не давала спокойствия. Это было темой для размышлений над гармоничным интерьером.
Часто беру пылесос, ловлю на потолке комаров, мечтаю, чтобы у меня жили там пауки, чтобы их каждый день снимать, цепляя пол комнаты, на один этаж выше. Забывая о страхе высоты, становлюсь на пирамидку из стульев, чтобы дотянуться туда, в то озаренный необъятный мир. Вытираю пыль со своей люстры, а вдруг этот грешный шум кто-то, в мягких тапочках услышит.
Думаю, что над моим утомленным сердцем кто-то тоже приходит с работы, забывает поесть, бросает куртку на кресло, ложится вот так на пол, прямо над моей люстрой и слушает как я дышу. Почему не умею лежать на потолке. Так же ближе.
Периодически забываю в какой комнате не закрыла окно, в кокой застелила скатерть, в кокой ложусь на пол ...
Когда звезды падают во двор, то загадываю желание, чтобы жить в квартире на этаж выше и боюсь, чтобы не ложиться и там на пол.
Я – похожа на жмут покоя. Завязываю рот шарфом, чтобы не позвать Вас, когда слышу шаги. Вы – собрали весь мой город, все песни, всю посуду, всех птиц и рыб. Тихо-тихо ходите по комнате, чтобы услышать, что я рядом. Мы – разведенные сотней лет, количеством метров, потолком и полом два одиночества.
Вы этим летом купили квартиру на этаж выше в моем доме. Вы всегда были выше.

7. От вчера до завтра

Они сегодня идут вместе в баню. Сумки через плечо, веники в руках и бледные шапки на головах. Тысячу лет назад, кажется, они жили в одной маленькой и захламленной комнатке старого институтского общежития. Ходили на лекции, чертили, читали и как-то незаметно становились инженерами. Они были лучшими друзьями. Пока не упала между ними темная коса, стукнули каблучки, дрогнули брови с изломом. И вот каждый сам за себя, вот они уже с головой в соревновании интересных свиданий, вечерних фонарей, стихов и песен. Вот они стоят по обе стороны этого неземного, прекрасного и темноглазого существа, и ждут ответа, страшного и желанного. Она берет одного из них под руку, и трое расходятся в разные стороны: двое в одну, один в другую.


Он отвез сына в аэропорт и возвращался домой, когда тихая и мягкая улыбка скользнула по его губам. Когда-то давным-давно он шел один в ночь, оставив за спиной друга и любимую - чуть ли не всю жизнь. Ночи оказались слишком светлыми для сна, дни - слишком темными для жизни, а руки - слишком чужими для работы. Мир был чужим и пустым. А потом рассыпался, звеня осколками по цыганским бубнам. Впрочем, от цыганки и было-то в тихой девушке-библиотекаре - дикие черные локоны да глаза с отблеском степных костров. Мир рассыпался и встал на место.


Он махнул рукой садящемуся в машину отцу и исчез за дверями и барьерами. Посадка, два часа полета, час в метро и не помять костюм. Купить цветы у улыбчивой не по-зимнему бабушки. И вот он у ступенек и ждет ее, персональный волшебник, прилетевший в эту холодную и неуютную Москву на один вечер, чтобы сводить на свидание свою тонкую спортсменку, комсомолку и королеву. Чтобы на пять часов забыться в серо-зеленых глазах, в темных косах ниже пояса и бровях с изломом. Его отец сказал бы, что она похожа на свою мать.

Но сегодня они идут в баню. Через два дня родится их общий внук. У него будет правильное до аристократичности лицо той далекой и прелестной девушки, сделавшей свой выбор, цыганский огонь в глазах и локоны. А пока они переступают грязные апрельские лужи и думают о весне.

8. Курочкина

С Курочкиной раз в неделю мы делали стенгазету. Я отвечал за старательно нанесенные карандашом, а после обведенные фломастером, буквы, она - за иллюстрации, вырезки. Наша редакция оставалась после уроков в классном кабинете географии, в лучшей его части - подсобке. Курочкина носила завитую, казалось, на весь учебный год, косичку. Простенькое, чистое, аккуратное лицо. Ей всякое было смешно, но особенно – мои шутки. У меня и Елена Павловна была «падловной» (как выяснилось, во всех школах так) за свою неспособность распаковать во мне любовь к физике. И Леонид Кондовов был «кондомом» - физрук наш. И все остальные были мною по-жениховски беспощадно унижены. Но я и не был ее женихом. О чем – далее.

Брови у Курочкиной симпатично делались птичкой при работе над самодельным изданием. Как же нетрудно она клеила вонючим "ПВА" картинки к ватману! А когда я касался ее руки, случайно, в процессе творческой беспорядицы, по телу, словно хорошо выстроенная армия Древнего Рима, прокалывалась от затылка вниз стая мурашек. Луч, подаренный нашей подсобке солнцем, тек на стол, задевая макушку Курочкиной, отчего волосинки на ее голове казались недотрогами и нежностью. Подсобка была моим Парижем, моей мастерской. Я был влюблен, поверхностен, обладал незаразным смехом, носат, и, мокаясь в случайный возрастной фальцет - гнусав. Что не мешало Курочкиной хлестать меня тоненькими прутиками зеленых глаз, взгляд сначала отрешенный - с секунду, а после липкий-липкий, хоть плачь.
Фломастеры высыхали, рано темнело - нечто отвратительное пожирало большими ломтями наше с Курочкиной время.
Я провожал ее домой, тревожась натолкнуться на безусловно веселых, но таких ненужных ребят со двора. Хулиганировало у нас 5 человек, из них пять мы и встретили однажды вечером. Ну, не при ней же они спросят у меня мелочь! Но увы. При ней. Как лирический герой этого рассказа, я скажу, что мелочи им не дал, мало того - сильно избил особо дерзкого, а остальным пригрозил скорой расправой на заднем, и таком кровавом, дворе школы. Но известно же, как все было на самом деле.
Курочкина все понимала. Мы наверняка меняли тему, говорили о дальнейшем сотрудничестве, я помогал перепрыгивать лужи, и был в сущности больше счастлив, чем обижен на тех, кто обеспечил пешую прогулку домой, лишив меня одного рубля семидесяти пяти копеек. У подъезда она выстрелила в меня угольками-словами "Ну, все пока" и подарила звонкий хлопок входной двери, который я берег почти до утра.

А вот история, связанная с взрослением Курочкиной. Однажды она напилась. События происходили в нашей уютной подсобке, где недружный класс проверял себя на взрослые развлечения. Некоторые девочки курили в окно ментоловые More, и Курочкина тоже. После же кто-то (скорее всего я) принес вишневый ликер, выступивший финальным аккордом в адекватности Курочкиной. Она крюком вешалась на мальчишек (каждому я выдумывал индивидуальную казнь), раздражительно и тревожно хохотала, бросила в меня туфелькой, когда я не услышал "Передай мне сок". А потом лавинно, толчками слабенького желудка унизила вазон, кусочек накрытого по-школьному не щедрого стола, и стул - где висел мой пиджак. Я допил ликер, пытаясь догнать мою кудрявую, затухающую на глазах курочкину-странность. Но в этот день она была всегда на шаг впереди.
Я вынес ее на воздух. Она, по просьбе организма, на бисс повторила историю с чисткой организма. И в следующий миг - кошмар - потянулась ко мне целоваться, по-киношному фальшиво прикрыв глаза. А может она спала давно. Конечно, я обсуждал в себе этот кадр миллиарды раз. Но никогда не думал что вот так. Ох. Оказывается, запах любви - это неуспевшие перевариться фрукты с салатами и очищенный спирт. Я в момент состарился и отрезался от всего.
Закинув ослабшее тело Курочкиной на плечо, отнес ее домой. Строгой маме с такими же зелеными глазами, я объяснил, что к нам сегодня в школу приезжал сам Александр Друзь из «Что?Где?Когда?» и было так интересно, что от волнения многие напились. И ее дочь в этом списке - первая. Отдав Курочкину из рук в руки, обданный уничтожающим взглядом, я, согнутый обстоятельствами, пошел спать. На следующий день была суббота.

А с Курочкиной же мы так и не целовались никогда.

9. Ничья

А на террасе были белые, в пол, шторы из ацетатного щелка, плетёные кресла, крашенные сливочной, посеревшей от пыли, эмалью, два огромных паука в 16 рук плели паутину над входом. Сидя в одном из кресел, вытянув ноги – две круглые матовые пятки на чёрной скатерти, – она собирала пальцами извёстку со стены: ей зачем-то хотелось нарисовать под глазами облака, которые к вечеру непременно пролились бы дождём, разрешившим душное, влажное, сжимающее виски затишье. Он вошёл с первым порывом сырого ветра: во рту роза горького голубого дыма, глоток слепого виноградного огня под языком. Он был чужой отец и чужой муж, она просто была, чей-то давно позабытый глупый замысел. Опустившись рядом, он взял её за подбородок, сказал ей пить и тянул двумя пальцами вощеную нитку жажды из её сожженного ментолом горла, привкус прелой земли и сырой кожи – смоляного дворцового чая. Она села к нему на колени, обвила ногами, по ключицам бежал её сухой шёпот обо всяком пустяке от мгновенья назад до начала времён: уложилась в пять минут, взяла его за руку, отвела к себе, указала на свою постель, в которой и стала снова его ребром.

Наутро с северо-востока, громыхая чугунными колёсами по железнодорожным путям, в их город вошла гроза. Машинист, сдвинув фуражку на брови, закурил и отправил непогашенную спичку в первую за локомотивом цистерну с горючим. Медный гром разнёс на осколки столовый фарфор и кирпичную кладку той террасы. Обрушивая свой золотой хвост на городские площади, узкие разъезды, затопленные синим рассветом перекрёстки, гроза выжгла их город до седого пустыря, обратив в пепел и их, спящих спина к спине. Когда рассеялся последний дым, машинист присел на корточки и указательным пальцем вывел по пеплу Слово. Но тут же стёр его, больно уж было жаль новых яблок из своего сада.

Re: 9. Ничья

+1

10. Встречами неважными полна моя жизнь

Вот казалось бы,она. В моей повседневности,наводненной такими же,и даже лучше.Много,много женщин в своей экстренной очаровательности,в безымянном зовущем одиночестве. Утром умненькими-проводящими ладошкой по моему спящему затылку и шепчущими "Спасибо". Глупыми - интересующимися :"Куда-то нужно вечером сходить",опаливающие своим любопытством общих знакомых и утихающих в своей вечной, не увлекательной обиде.Ну,было же хорошо,сиюминутные мои! Взахлеб хорошо. Ввечеру, летом, в гостях,в ресторане,в танце,в постели, в прогулке. Пусть будет качественное прошедшее. Учите времена,дамы.А эта.Пришла со своими ясными глазами и окровавленными ладонями. В дом моих друзей.Дом теплый для меня уже одиннадцать лет. Улыбалась,стеснялась внимания и обеспокоенности ее ранами хозяйки.Смущалась бинтов и взглядов. Пряталась в угол с бокалом вина и хохотала громче всех.Я искал ее губы.Они все время двигались.Будто она шептала или проговаривала разучиваемый текст.И когда обнаружила мой утомленный разгадываниями взгляд, какая же губа у нее больше, верхняя или нижняя, поймать их в спокойном состоянии было невозможно,она закусила нижнюю,так влажно и волнующе нежно.Я подошел и обратился к углу,в котором она сидела: -И все-таки, нижняя?

- Можно я тебя обниму? У меня есть много причин.
Я промолчал и долго смотрел, как она поднимается, как забинтованной ладонью-странный жест, будто ей нужно аккуратно поставить свой бокал на ковер.А бокал там уже стоит.Был электрический свет,когда она прижалась ко мне и куда-то в подмышку вздохнула.Разумеется,я додумывал,что глаза у нее голубые.А в момент объятий понял,что молочно-зеленые.Вы знаете такой оттенок? Вы можете взглянуть на бокал абсента, в который наливаешь молоко.Именно густое,настоящее молоко,а не ту пастеризованную дрянь,о которой вы воображаете.Вот когда жирные теплые клубы распространяются на хороший абсент,с туйоном,то получается именно он.Молочно-зеленый.Я долго думал.С ней невозможно было продолжать разговор.Она будто бы все знала обо мне и имела эмоциональные полномочия для помощи.Я еще не знал, чем болен, но уже чувствовал, что нашел редкого специалиста.Едва я застыл после прикосновений всего ее тела, как она умудрилась обнять меня полностью, я не понял. Полностью. Кожа - наш самый большой орган. Неужели для меня она стала кем-то в другой плоскости?А застывать было нельзя.Она уже разговаривала с моей приятельницей, и, черт возьми, я не видел эту холеную, но вечно ноющую особу,такой сияющей.
Дальше-только магия. Местный кокер-спаниель льнул к ее ноге, хотя славился своей изрядной страстью, визгливой и чрезмерной, даже для домашней собаки, к своему хозяину.Когда она держала за плечо моего лучшего друга, у которого родился сын, я наполнился именно такой тоской и,как мне кажется, слегка поскуливал.Хотя та внимательность,с которой она смотрела на людей,то,кем они себя чувствовали и как скучали по ней после минутных бесед,не было флиртом.Насколько это пошло звучит.Ее общение было будто бы миссией.Она никого не агитировала в веру,конфессию,или даже вегетарианство.Просто та самая синяя птица из детской песни, про счастье.Во мне проснулся азарт к синей птице с тихим голосом.Я привык обладать.Я был женат дважды.Почти обладания.В следующий раз, когда я увидел ее,летом, она порезала себе ногу и искры от костра стали тлеть на ее волосах. Потушить ее голову кинулся я, и облил ее портвейном.Было так невероятно ее спокойствие, что ситуация даже не выглядела комичной. Цвет портвейна в бутылке был явно лучше, чем на ее коже лица, и позже - шеи.Она опустила глаза и попросила печеной картошки.Я еще никогда не поливал любимую женщину портвейном.К черту Руби, благородный карамельный оттенок Тони пошел бы ей много больше.
-Не обожгись.

Re: 10. Встречами неважными полна моя жизнь (продолжение)

-Я не буду обжигаться, у меня уже были искры сегодня. Я ,может быть, только испачкаюсь.
Это было очень вероятно.Как можно было одеть длинное светлое,такое светлое,будто бы неведомо-белое, платье?И неужели пропитавшиеся красным грудь и живот не считаются пятнами?В обратной дороге я сам решил ее обнимать.А у себя дома-раздевать.Не было традиционной игривости про "Ах,нет!".Было разумеющееся лечебное да.Когда она стала обнаженной,я стал наполненным.И не было ничего естественнее,чем входить в нее и быть внутри.Тут была совершенно ни при чем красота.Я ощущал себя правильным и современным.В современности минут и часов.Проблема формулировки снова сейчас мучает меня,так остро и дико,ну как,как я могу называть ее,о ней, про нее - сексом.Или любовью.Потом уже образовалась строгая компания,где она пульсировала.

Я претендовал на все ее внимание.Но у меня ничего не получалось.Ее стремление раздарить себя, раздать свое было стихийным.При заказе в ресторане у нее лопались в руках бокалы,в салатах были комары и стекла.Стулья впивались занозами в спину,шпильки туфель ломались еще до мероприятий,на которые мы были приглашены.Всегда появлялся повод к ней прикасаться.В волосах- репей,паучки,рекламные листовки,на одежде-швы-ниточки,шерсть животных,на юбке следы от скамейки,на шарфе - зацепки,на лбу - пятнышко.При всем хаосе,полнейшее изящество и принятие себя.Не пугалась,только лишь беспокоилась о количестве внимания.Всегда улыбалась-светилась. Никогда не ленилась.В общей компании была почти персоналом.Неуязвимым.Кому-что-как.Потом кровь носом.Мой портфель стал тяжелее.Единовременно в нее падали починительные элементы совершенства,голова наполнялась принципами оказания первой помощи,но всегда было что-то новое. Почти совсем скоро в моей сумке оказались запасные чулки,только не плачь. Не плачь,девочка. Ты улыбалась с кровью.Ты смеялась ожогам.Ты презирала обращенное к тебе хамство.Гордо,красиво.А однажды плакала из-за чулок.Почему.Кто обидел тебя,пока я не видел.Почему твой капрон стал таким соленым?Почему лучшее платье сегодня сидит в грустных драпировках и содрагается животом и всхлипами.Эта несправедливость закипает во мне.Сколько раз я думал,что все будет под моим контролем.Что вот сейчас я буду опекать тебя.Твою гордость.Что люди не смогут пользоваться с тобой без моего разрешения?Что по вечерам только я смогу внимать твоим запахам и разумным спокойным словам?Что только для меня ты будешь так громко смеятся?Клоунесса.Внимательная и заботливая.Яркая.Увлекательная.Ясная.Пусть где-то в параллельности с тобой по-прежнему случаются небольшие неприятности.Пусть о тебе кто-нибудь заботиться.Но с тех пор,я ее не видел.А вот аптечка и лучшее средство от неприятностей-чулки со мной.Пусть будут.Вдруг,расстройство или инцидент.

11. Знаешь, черешня не лечит ни черта

- Знаешь, черешня не лечит ни черта, - заявила она мне в задумчивости.
- Сходи выбрось её в мусорное ведро, - я кивнул в сторону кухни и снова отвернулся к окну.
- Холодно этим вечером…
Я подал ей палантин и сделал пару глотков из стакана с молоком.
На самом деле, был третий час ночи. Мы сидели вдвоем в гостиной, я наблюдал за редкими
проезжающими машинами, она лениво марала бумагу кистью и левой рукой наугад вытаскивала
ягоды из широкой миски и медленно отправляла их в рот. Когда у нее за щекой скапливалось
десять косточек, она выплевывала их на ладонь и переставала молчать, нарушая почти
идеальную тишину ночи бессмысленными репликами.
- Чего ты боялся в детстве?
Я помолчал. Она съела четыре ягоды.
- Солдатиков в картонной коробке. Мне казалось, что ночью они выбираются оттуда и устраивают
настоящие битвы на полу в моей комнате. Я прятал коробку подальше и заваливал её другими
игрушками.
На улице эхом от ближайших домов отразился женский смех.
- А я не боялась ни-че-го, - сказала она, чеканя каждый слог.
- Может быть, спать? Сегодня ранний подъем, – я повернулся к ней и нечаянно зацепил стакан.
Молоко выплеснулось на стол и белыми каплями чуть слышно застучало по полу.
- Чёрт!
Она зачарованно смотрела на полупрозрачную лужицу, пока я бегал за кухонным полотенцем.
- …а теперь вот боюсь.
Я замер.
- Иди спать.
Она отложила кисть в сторону, рассеянно улыбнулась мне и направилась в спальню.
Когда я пришел туда, она уже спала, подложив под голову руку. Рядом на моей подушке лежал
очередной её набросок – кроваво-красное лицо младенца, искаженное криком, как в одноимённой
картине Мунка обезображенное ужасом грушеголовое безволосое существо…
Я скомкал лист и прилёг рядом. Сон не шёл. Громко тикали часы на стене.

12. Раз, два, три, четыре, пять

Раз, два, три, четыре, пять. Мне 5 лет. Я сижу на переднем стульчике в детском саду и
рассказываю светленькой, вечно улыбающейся воспитательнице о взорвавшейся банке огурцов.
- А она ба-ба-а-ах! И всё на потолок! А когда я буду большая, я тоже буду солить огурцы моему
мужу!
На соседнем стульчике сидит Дима, я косо смотрю на него и думаю.
Вот все девочки любят мальчиков, а я? Надо кого-нибудь полюбить. Вот Дима, да-а-а, Дима
хороший, он играл со мной в бегемотиков. Буду любить его теперь.
Он сын учительницы, а я всегда подсматриваю как Максимка и Женя целуются под кроватью в
губы! В губы, это надо же подумать…извращенцы, как и я. Нет, наверное, мы не подходим друг
другу.

Десять, одиннадцать, тринадцать. Мне 13. Я еду домой с лагеря, сижу в аське с древнего
телефона, переписываюсь с только что добавленным мальчиком. И опять его зовут Дима.
- Привет, я Ева, я люблю граффити, рок и контр-страйк.
- Ба-а-а-а, да ты фея, а не Ева, я хоть не Адам, но мы поженимся!
Странно, два дня только переписываемся, между нами сто километров, какая может быть любовь?
Нет. Мы не подходим друг другу.

Четырнадцать, пятнадцать. Мне 15! Юбилей. Сижу с нового компьютера в аське, переписываюсь с
Димой, упрашиваю его фото, упрашиваю его встретиться.
- Ну, давай же, давай!
- Нет, я не готов, я хочу, но не могу.
Общение online два с половиной года, ни разу вживую не встретясь… разве это любовь?
Разрываю с парнями, возвращаюсь к нему, разве это того стоит? Расстояние. Слёзы, счастье,
снова слёзы. Нет, мы не подходим друг другу.

Шестнадцать. Мне 16! «Концентрация знаний и мыслей». Незнакомый город, высокие дома,
поворот на лево, угол дома, снег под ногами, моя зелёная шапка в руках, поворот…он.
Вот он. Мои мысли кричат.
- А-а-а-а-а! он же красивый, он идеальный, почему он не мог встретиться раньше? Глаза, волосы,
щёки, губы, куртка adidas, стой. Волосы! О боже, где моя голова?
Он же идеальный, он ещё лучше, чем online! Три года общаться, не видя друг друга в лицо, и тут –
на тебе! Почему мы не могли быть счастливы до этого? Почему? Я сделаю всё, чтобы мы
поженились.
Стоп. Мне 16. Я должна думать о будущем, какая любовь? Тем более 100 километров.. Нет, мы не подходим. Нет!

Девятнадцать, двадцать. Мне 20. Сижу в салоне итальянской мебели, выбираю пуфик. Третий курс
журналистики, хорошее начало изучения языка, неплохой заработок. И парень – Саша. Умный,
образованный, альпинист, начитанный, весёлый, красивый, сильный, верный. А главное –
решительный. И с ним интересно. Очень.
- Ев, а Ев! Поехали всё таки прыгнем с парашюта завтра? Забей ты на эту сессию, успеешь
подготовиться, к чему тебе красный диплом? Уже золотая медаль есть. Вон, вспомни Диогена!

Re: 12. Раз, два, три, четыре, пять (продолжение)

Чему ты там в своём универе только учишься? «Если в жизни нет удовольствия, то должен быть
хоть какой-нибудь смысл». Давай искать и смысл, и удовольствие, поехали!
- Ладушки, поехали! Только ругай меня на экзамене! Я из-за тебя не доучу, и всё!
Поедем, поедем, как я могу отказаться от такого удовольствия? Саша. А до этого был Дима? Кто
такой Дима? С Димой были одинаковые мечты и желания, мы жили NY, слушали хип-хоп и
собирались съездить в Детройт вместе, накупить там кучу кед, когда вырастем…а теперь что? Он
автослесарь? Из-за чего мы расстались, не помню. Но его помню до сих пор. Может, было
ошибкой разрубать этот запутанный узел желаний, проблем и его глупости. А может и нет. Но мы
оба решили, что не подходим друг другу.

Двадцать четыре, двадцать пять. Мне 25. Иду по Брайтон Бич, смотрю на подозрительную тётку в
шубе, думаю, что надо бы всё же добраться до статуи Свободы. А то была в Америке, а её не
видела. Засмеют. Ну и что, что я сюда по работе, какая кому разница, статую надо будет увидеть
обязательно. За спиной два высших, занятия капоэйрой, ежедневный бег, идеальный английский,
год обучения испанскому, стремительный карьерный рост, персональные выставки, куча знакомых
и путешествий. Тут явно не до мужа и не до огурцов в банках. А ещё разрыв с Сашей…ибо он
оказался моим кровным родственником, очень близким. Почему мы это узнали только через три
года очень близкого общения? И почему нам это помешало? Споткнулась. Ох.
- Девушка, такие классные «Найки» и такие неустойчивые ноги! А меня Дима зовут, а вас как? Вы
тоже из России, я вижу.
Стоп. Мне 25. Это Дима? Дима?
- Дима?...
Оказывается, у него своя крупная сеть автосалонов, он здесь тоже по работе, мы оба изменились,
не изменились только желания и мечты, которые, видно, сбываются.
- Дима?
Оказывается, мы завтра едем с ним смотреть статую свободы, он сам мне всё покажет и
расскажет, напоит кофе. Он стал самостоятельным, пропала его нерешительность. Повзрослел.
- Дима?
Оказывается, мы подходим друг другу…вау.

13. Контейнер

Пепельницы нет, что такое. Иногда внутри кто-то уже ест, но чаще я первая – сажусь у стойки и жду свой кофе, окруженная лесом из мебельных ножек. Хозяйка быстро всё приносит: знает, что я редко пропускаю.

Готовят здесь неплохо, но омлет быстро опадает, тосты слегка пересушены, не люблю так. Джем магазинный. А кофеварка что надо: пенка не шапкой, а с проталинками. Дома так не бывает. Там, глядя в полную чашку, можно красить ресницы, а потом пить, не отводя глаз от затихшего гейзерного восьмигранника, потому что иначе теряется ощутимая доля удовольствия: кофе из «Бьялетти», прямо скажем, горьковат.
Поэтому, отпив наперсточек, выливаю остальное в термос мужа (мальчикам – чай с мятой), раскладываю по контейнерам бутерброды, накрываю на стол. Они приходят с умытыми лицами, шлепая по полу босыми ногами. Я становлюсь у окна и смотрю, как всё съедается. Мы по очереди уговариваем мальчиков живо и радостно отнестись к каше. Те по очереди просят, чтобы мы прекратили опыты над людьми. Через двадцать минут целуемся, и внизу хлопает дверь подъезда.
Зов полной раковины я оставляю без внимания, одеваюсь и спускаюсь сюда. Когда дети пошли в первый класс, я стала выходить по утрам, вновь закурила, тайком. Скоро заметила, что на ходу сложнее рассредоточиться: мысли сами организовывались в путешествие и вновь лезли в голову при повторении маршрута. Стала захаживать в кофейню, пристрастилась к эспрессо, в котором себя не видно. В сочетании с сигаретой он давал тот самый чуковский «спуск под воду».
Но было отличие. От воды не веяло речной темнотой, сквозь соленую прохладу пахло солнцем, свободным от гранитных берегов, под стопами проседал мелкий песок. Когда на дне чашки оставался осадок, я возвращалась: тень моего дома отступала в сторону, затылка сквозь витрину касалось солнце. Я уходила под акацию читать кого-нибудь, Лидию Корнеевну или Панову, например.
Когда тень стрелкой переползала на пару метров, я поднималась, мыла посуду, и уже из окна видела, как силуэт башни медленно
утирает площадь, миновав акацию. Потом готовила обед, забирала сыновей из школы. Они первым делом сами мыли пустые контейнеры из-под завтраков, потом убегали гулять.

Вот и сигарета закончилась. Где там эта бумажка? Где ты? Гори в пепельнице. Как можно было подсунуть это, целуя на прощание? И посмотрел, как обычно. Он знает про меня, что я из окна каждый день смотрю, как смерть идёт за нами по земле тенью от родного дома. Я сама мою за ним посуду и знаю, что со скорбью он питается от этой земли, по которой крадется смерть, и будет питаться так во все дни жизни своей. Но сегодня вечером не вымыть мне контейнера.
Расплатившись, я опустила ноги на пол. Каблуки утонули в пахучем иле.

14. Лизу били все

Лизу били все.

Особенно изощрялся и преуспевал в этом доморощенном виде боевого искусства Славик.
Лиза молча переносила побои. Молча вытирала горючие слезы, смешанные с кровью,
судорожно хватала ртом воздух и почти с благоговением заглядывала Славику в глаза.
Лиза твердо знала, что скоро она выйдет замуж и станет женой, а все жены для того
существуют, чтобы мужья их били. В умении достойно переносить физическую боль она
видела свое предназначение.

Правда, Славик не был ее мужем, но ведь и он когда-нибудь женится, и у него будет
жена, которую надо будет бить. А как же он будет ее бить, если не научится делать это до
женитьбы?

Лиза была дура. А Славик был ее брат.

***

Лиза всегда все знала наперед. Вот только окружающие все смеялись над ее даром
предвидения и никогда не воспринимали ее пророчества всерьез. А Лиза просто
сочувствовала им всем и молча страдала, так как знала: если бы они прислушивались
к ее словам, многие беды и несчастья наверняка можно было предотвратить. Лишь
однажды соседская бабка, похоронив свою трагически погибшую внучку, вспомнила, что за
несколько дней до трагедии Лиза просила не отпускать девочку на речку. Однако хуторяне
сделали однозначный вывод: накаркала! Наказать! И Лизу снова били. Долго, методично,
всем хутором; чтобы беду не кликала. Лиза плакала и, прикрывая лицо худыми руками,
продолжала жалеть этих людей, которым она всегда желала добра.

***

В один из теплых солнечных дней на хутор приехал важный господин. Все называли
его дядей Висей. Лиза знала, что приехал он вовсе не к своим родственникам, как все предполагали. Родственники были в данном случае лишь завесой. И, возможно, даже сам
господин был уверен, что приехал проведать свою больную тетушку. Но Лиза знала, что
приехал он с одной-единственной целью: он приехал за Лизой. А потому уедет он не один.
Вместе с ним из хутора уедет она, Лиза. Навсегда.

Так оно и случилось.

Прошла неделя, и весь хутор вышел провожать дядю Висю. Лиза стояла в толпе с
маленькой котомочкой своих пожитков и волновалась как никогда; ведь ей предстояло
уехать с ним, а никто даже и не догадывался. Дядя Вися растроганно обнимался и
пожимал всем руки. Наконец он подошел к Лизе и на какое-то мгновение замер, словно
пытался что-то вспомнить. Затем он обернулся ко всем и, не столь вопрошая, сколь прося
помощи, произнес:

– Кто это?!..

– Да это наша дура, – почти с гордостью ответили хуторяне, всячески демонстрируя при
этом свое превосходство над ней; кто-то скорчил рожу, изображая, насколько она дура,
кто-то презрительно сплюнул ей под ноги. Но основная масса начала незамедлительно
награждать ее тумаками да тычками – для пущей убедительности.

– Кто твои родители? -- спросил дядя Вися.

Польщенные столь особым вниманием к своей персоне родители выступили вперед.
Разговор между ними состоялся короткий. Дядя Вися сказал, что Лиза уже взрослая и
вполне может зарабатывать деньги для семьи. И если родители отпустят ее в город, то он,
дядя Вися, позаботится о ней.

– Но самое главное, – подвел черту дядя Вися, – есть у меня хороший парень, работящий.
Но дурак. Я так думаю, они друг другу понравятся. Девка ваша, видать, трудолюбивая
тоже. Лучшей пары ей не сыскать. Пусть не только работают, но и людьми себя
почувствуют.

И Лиза покинула хутор. Навсегда.

Re: 14. Лизу били все (продолжение)

На рассвете второго дня подвода с Лизой и дядей Висей подъехала к воротам добротно
сложенного из самана дома. Почти сразу же из ворот выглянул огромный верзила с
блаженной улыбкой на лице.

– Афанасий, – крикнул господин, – ну-ка, посмотри, какую я тебе жену-красавицу привез!

Ликующий возглас вырвался из груди верзилы, когда он подошел к Лизе. Протянув
огромную ручищу, он нежно, словно ребенка, погладил смущенно-растерянную девушку по
голове и ласково спросил:

– Ты, правда, моя жена?

– Да, – просто ответила Лиза и всем телом потянулась к нему. – Теперь ТЫ будешь бить
меня, да?

Афанасий подхватил ее на руки и бережно опустил на землю. При последних же словах
Лизы он отчаянно замотал головой и, размахивая руками, словно отгоняя от себя
невидимый образ врага, решительно произнес:

– Никогда! Никогда тебя не буду бить. И никто тебя не будет бить!

– А как же мы с тобой тогда будем мужем и женой? – озабоченно спросила Лиза.

Ей очень понравился этот парень, ей понравилось, как он взял ее на руки и снял с повозки.
Ее никогда не брал на руки ни один мужчина, и она забеспокоилась, что он передумает
стать ее мужем.

Афанасий подошел к ней вплотную, взял ее за обе руки и, глядя сверху вниз, радостно
заключил:

– Мы будем жить дружно. Ты же любишь меня?

– Любишь, – эхом отозвалась Лиза.

– Тогда обними меня.

Лиза встала на цыпочки и крепко обхватила руками Афанасия за шею.

Молча наблюдавший за ними дядя Вися изумленно-снисходительно покачал головой и
пробормотал:

– Я же сказал, они понравятся друг другу. Чудеса. Вот тебе и дураки...

***

Весть о том, что дурак Афоня женился, мигом облетела весь город. Особенно ликовала
по этому поводу местная шпана. Инна с пацанами залезала на деревья, чтобы заглянуть
к ним в окно, и с визгом и диким хохотом комментировала для тех, кто остался внизу,
сцену, когда Афоня бережно, как ребенка, купал в огромной оцинкованной ванне Лизу, или,
сидя за столом, усадив к себе на колени Лизу, заботливо кормил ее с ложечки. Время от
времени он отрывался от своего занятия, чтобы отогнать от окон особо назойливых.

Позабавиться семейной жизнью "двух дурачков" приходили не только дети. Нередко

у их дома собиралась возбужденная толпа взрослых, и какая-нибудь исключительно

умная и красивая девушка нарочито-демонстративно хватала Афоню за руку и говорила:

– Лиза, я заберу у тебя Афоню!

15. В марте сорок третьего

В марте сорок третьего мне сделали резекцию желудка, после второго ранения, и
отставили от фронта на полгода.

Я попросилась на санитарный поезд, назначили меня начальником, под командой
- человек пятьдесят, в основном молоденькие девушки, я их собрала и сказала: "За
блядство буду сразу ссаживать, хоть в середине ночи, в чистом поле. Одна пипетка
поднимает руку этак по-школьному и говорит: "Товарищ капитан, а если это
любовь?" Я отвечаю: "Любовью будем заниматься, когда фашистов разобьем".

То есть не не подумай, что я против половой жизни была, я только за, тем более
бабы все без мужиков, но не в замкнутом коллективе. Начинаются сразу склоки,
сплетни, тем более на собрании комиссар еще сидел - а они как накатают
политдонесение, вовек не отмоешься.

И они потом все стали следить - ну когда же капитан сорвется, молодая, красивая,
муж на фронте, куча мужиков вокруг. Легкораненые - они же девок за сиськи
только так хватали.

Ну вот, и грузят нам полковника-танкиста - красавец, на Николая Черкасова
похож, я его документы посмотрела - женат, двое детей. Легкие ожоги у него
были, выскакивал из танка и одежда на спине загорелась. Лицо не тронутое.

Ну вот, и смотрит он на меня и смотрит. Смотрит и смотрит. Потом
говорит: "Товарищ начальник поезда, у меня к вам есть разговор по личному
вопросу". Я отвечаю: "Товарищ полковник, прием по личным вопросам с 9 до 10
вечера". Ну он приходит в половине одиннадцатого и пахнет от него коньяком.
Старшие офицеры - для них же устав не писан.

Говорит: "Я мол, товарищ капитан, влюбился в вас с первого взгляда, не могу
спать, есть не могу". Я ему: "Товарищ полковник, как вам не стыдно, у вас жена,
вы семейный человек, я тоже замужняя женщина!". Он: "Но ведь никто не
узнает!".
И тут мне так противно стало, а он уж руку мне на колено кладет и в гимнастерку
лезет. Я говорю: "Подожди" и тянусь к подушке - вроде поправить. Тот расплылся
весь, думает, я сейчас ноги раздвину.

А я достаю пистолет из-под подушки, навожу на него и говорю: "Стыдитесь,
товарищ полковник, ваши боевые друзья сейчас гонят фашистского зверя с нашей
Родины, а вы тут блядством занимаетесь! Вы, как коммунист и командир, должны
все силы сейчас бросить на скорейшее выздоровление, а не на внебрачные связи!"

Покраснел и ушел. А дед твой потом очень хохотал и говорит: "Ну, Мусенька, я в
тебе никогда не сомневался". Я в нем тоже, кстати.
Page 1 of 2
<<[1] [2] >>
сноб

August 2012

S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728293031 

Tags

Powered by LiveJournal.com